The Economist: Вернуть былое могущество

14:00 2016-07-18 60 американский бизнес Европа европейский компания

Рейтинг 4/5, всего 6 голосов

Поднимать этот вопрос сегодня вроде и неудобно. Но перед европейским бизнесом маячит проблема, серьезнее Brexit. Компании континента после 10 лет стагнации тревожными темпами теряют влияние в глобальном измерении. Европа и раньше какое-то время, еще до потрясений на рынке из-за Brexit, резко падала в корпоративных рейтингах. Из 50 самых дорогих фирм в мире европейских только 7 (17 в 2006-м). Зато 31 — из США, а 8 — из Китая (среди действительно крупных компаний очень мало выходцев с других развивающихся рынков).

Хотя еще в начале нового века естественной виделась ситуация, когда европейские фирмы напрямую конкурировали бы с американскими и делили между собой мир, особенно учитывая потерю позиций некогда агрессивными японскими мультинациональными корпорациями. В последующие годы вес Европы (если считать по доходам и стоимости листинговых компаний) в отношении Америки росла и достигла пика в преддверии финансового кризиса (см. «Уверенное второе место»).

Все это свидетельствует о серьезных изменениях. Те семь европейских компаний, что таки оказались в рейтинге самых дорогих, не совсем стандартные: три из них швейцарские (видимо, что-то там есть благоприятная в воздухе и традиционной картофельной запеканке); четвертой, пивоварней AB InBev, управляют бразильцы, которые просто избрали Бельгию для листинга основной доли акций. Традиционные европейские тяжеловеса перешли к средней категории. В Британии BP, HSBC, Vodafone и GSK опустились в своих отраслях до средних позиций мировых рейтингов. То же самое произошло и с их французскими коллегами: Total, BNP Paribas, Orange и Sanofi-Aventis.

Читайте также: Сесиль Весьє: «Успех Украины стал бы лучшим механизмом противодействия прокремлевским сетям!»

Европейская компания занимает первое место только в одном из 24 глобальных секторов (Nestlé в пищевых продуктах). Крупнейший бизнес континента обычно значительно меньше своих соперников по другую сторону Атлантики. Рыночная стоимость компании Unilever — три пятых от стоимости Procter & Gamble, Airbus — примерно половина Boeing, а Siemens по размеру как треть General Electric. Рыночная стоимость Deutsche Bank равен одной десятой JPMorgan Chase. Walmart в 10 раз больше Tesco или Carrefour, которые фигурируют среди крупнейших европейских сетей супермаркетов.

Экономики Европы и Америки примерно одинаковы по объему, но совокупная рыночная стоимость 500 европейских компаний с наибольшей капитализацией равна половине стоимости топ-500 из США. Их совокупные доходы на 50-65% меньше. Медианная американская фирма с такого рейтинга имеет $18 млрд стоимости и $746 млн чистого дохода за прошлый год. Медианная европейская — $8 млрд и $440 млн соответственно.

Так не должно быть. В 1980-х корпоративную Европу сдерживали границы между государствами, тяжелая рука бюрократов и перекрестное с банками и страховыми компаниями владение акциями. В конце тогдашнего десятилетия появились новые идеи, которые оживили европейский бизнес: тенденция к приватизации отраслей и их подотчетности перед инвесторами. Было желание создать панъевропейские фирмы, которые конкурировали бы на едином рынке ЕС и использовали единую валюту (в большинстве стран). Еще было стремление вывести фирмы континента на глобальный уровень через исторические связи стран, где они базируются, в мире.

В результате большое оживление наблюдалось в 1990-х и начале 2000-х. Бизнес из разных европейских стран укрупнялся в компании вроде GlaxoSmithKline, Sanofi-Aventis, TotalFinaElf и Air France-KLM. Иные процессы происходили с глобальным прицелом. Испанские Telefónica, Santander, Repsol и BBVA делали огромные инвестиции в Латинской Америке, имея целью создать второй «внутренний» рынок. Кто-то пытался осваивать Северную Америку. BP купила Amoco, Vivendi приобрела Seagram, а Unilever — Best Foods. Европа даже неплохо сопротивлялась Кремниевой долине. Еще в 2000 году старый континент доминировал в мобильных технологиях, многие из которых на нем собственно и изобрели. До самых дорогих компаний в мире принадлежали Nokia, Ericsson и Alcatel.

Переведены в низшую лигу

Что же пошло не так? Во-первых, Европа выбрала не тот бизнес. Она сосредоточилась на старых отраслях, таких как сырьевые товары и сталь, и банковской деятельности, где новые правила подавляют трансграничное кредитование. И регрессировала в смысле технологий: ей не удалось создать компании такого масштаба, как Facebook или Google. От начала 2000-х боссы европейских технологических и телекоммуникационных компаний оказались в состоянии открыть новые для своих фирм горизонты, тогда как их американские современники (в частности, Cisco и Microsoft) научились эволюционировать.

Во-вторых, Европа сосредоточилась не на тех частях мира. Фирмы старого континента массово ориентируются на развивающиеся рынки: по данным Morgan Stanley, последние генерируют 31% доходов европейского бизнеса. Для американских фирм доля «новых» рынков составляет 17%. Замедление темпов роста в развивающихся странах, непропорционально тяжело ударило по корпоративной Европе.

Читайте также: Денежная агентура Кремля

В-третьих, Европа перестала объединяться с другим бизнесом, хотя остальной мир и в дальнейшем консолидировалась. Доля слияний или поглощений с участием европейских покупателей в глобальном измерении упала от одной трети всех накануне финансового кризиса до одной пятой после (см. «В невыгодной позиции»). Тем временем американские фирмы не прекращали укрупняться в США, пытаясь занять господствующие позиции на гигантском внутреннем рынке.

И, в-четвертых, разницу в рыночной стоимости компаний в Европе и Америке можно объяснять менее агрессивным подходом европейских менеджеров к акционерной стоимости. Европейские фирмы генерируют ниже прибыль с акционерного капитала и приносят акционерам меньше денег в виде дивидендов и обратного выкупа. Это может быть объяснением, почему на каждый доллар ожидаемых прибылей и инвестированного капитала европейские фирмы оцениваются ниже, чем американские.

Ответить на это можно так, что сам по себе размер не является отражением глобального веса фирмы. Несколько самых дорогих компаний США, в частности AT&T и Berkshire Hathaway, работающих преимущественно на внутреннем рынке. Много других выросли до огромных масштабов благодаря работе в США, но за границей их позиции слабее. P&G, может, и намного больше Unilever, но на развивающихся рынках, уступает своей англо-голландской конкурентке. Средние по размерам немецкие машиностроительные фирмы доминируют в категориях специализированного производства, не имея при этом рыночной капитализации на миллиарды долларов.

И все-таки масштабы ослабления европейского бизнеса не могут не тревожить. Во-первых, мультинациональные корпорации обычно непропорционально больше инвестируют в научно-исследовательскую и конструкторскую деятельность. Но среди 50 крупнейших мировых инвесторов в R&D только 13 — из Европы (в 2006 году их было 19), а вот из Америки — 26.

Меньший масштаб, кроме того, может делать компанию беззащитной перед поглощением. Яркий пример — когда в 2014 году GE приобрела большую часть акций флагмана французского машиностроения Alstom. Из всех компаний в британском индексе FTSE 100 примерно пятая часть за последние три года получила предложения продажи или рассматривается как кандидат на продажу. Среди таких — фармакологическая компания AstraZeneca, BP и оператор гостиничных сетей IHG. А еще американские компании имеют сильные стимулы для приобретения бизнеса в других странах через налоговое законодательство, которое поощряет хранения капиталов за рубежом.

В смысле свободной торговли это, может, и не проблема, но иностранные владельцы, не исключено, станут вопросом политическим. Например, все больше неоднозначных слияний в Европе будет происходить с китайцами. В 2015-м китайская ChemChina, которая сейчас покупает швейцарского производителя семена Syngenta, приобрела итальянскую фирму шин Pirelli. Политический скандал вызвало предложение фирмы из Поднебесной приобрести немецкого производителя роботов Kuka. Войны Европы с Google в вопросах защиты персональных данных, монополии и налогов свидетельствуют, что переход нашего континента в статусе американской технологической колонии безболезненным не будет.

Читайте также: Александр Крамар: Для создания импортозамещающих производств в Украине нужно избавиться от комплексов

Ответ, лежащий на поверхности: возобновление консолидации компаний в рамках Европы. Но такие слияния часто превращаются в кошмар, ибо разжигают националистические сантименты. В 2012 году через политические ссоры провалилась попытка Airbus провести слиянии с британской оборонной компанией BAE Systems; за Brexit может не состояться запланированное объединение Лондонской фондовой бирже с немецкой Deutsche Börse. В распрях захлебывается прошлогоднее слияние французского производителя цемента Lafarge и швейцарского конкурента Holcim.

Эти трудности — эхо прошлого. Панъевропейские соглашения уничтожили не одну карьеру. Из 50 крупнейших таких слияний и поглощений, осуществленных за последние 20 лет, около трети не материализовались. Реализация других часто сопровождалась большими проблемами.

Сейчас наблюдаются признаки новой волны европейских укрупнений. В 2015 году самая мощная ныне на континенте энергетическая компания Shell приобрела свою соперницу BG. Некоторые магнаты пытаются вновь вдохнуть жизнь в идею 1990-х — создание европейских бизнес-империй. Венсан Боллоре, который контролирует французский конгломерат Vivendi, сейчас занимается инвестициями в Италии и хочет создать европейского медиа-гиганта, чтобы конкурировать с империями клана Мердока и Netflix. Но если Европа хочет создавать великанов, ей придется не только ограничить свои национальные инстинкты, а и мягче подходить к вопросам борьбы с монополиями. Секрет некоторых крупных американских фирм в том, что у себя в стране они создали олигополии. Например, США позволили нескольким провайдерам доминировать в отрасли широкополосного интернета и это дало высокие прибыли. В Европе тем временем работает куча операторов, а регуляторы толкают цены на их услуги, а, следовательно, и прибыли, книзу. озвол на слияние компаний для Европы может стать сделкой с дьяволом. Помогая своему бизнесу восстановить глобальную вес, одновременно можно навредить потребителям, если поле для конкуренции будет сужаться. Но худший из возможных вариантов — если слабость европейского бизнеса в конечном итоге заставит прибегнуть к протекционизму и отгородиться от внешнего мира.

© 2011 The Economist Newspaper Limited. All rights reserved

Перевод осуществлен с оригинала «украинской неделей», оригинал статьи опубликован на www.economist.com


Террористы ИГИЛ взяли на себя ответственность за взрыв в Манчестере
Террористы ИГИЛ взяли на себя ответственность за взрыв в Манчестере
07:22 2017-05-24 9

В ИГИЛ рассказали, как устроили теракт на концерте в Манчестере
В ИГИЛ рассказали, как устроили теракт на концерте в Манчестере
20:17 2017-05-23 22

В ИГИЛ рассказали детали об организации теракта на стадионе Манчестера
В ИГИЛ рассказали детали об организации теракта на стадионе Манчестера
18:23 2017-05-23 20

«Исламское государство» взяло ответственность за теракт в Манчестере
16:19 2017-05-23 16

Офицер из Новосибирска погиб в Сирии
07:22 2017-05-23 22

Названы темы неожиданных майских переговоров Путина и Макрона
20:15 2017-05-22 9

В Сирии погиб еще один путинский «ихтамнет»
16:15 2017-05-22 29

Все сирийские повстанцы покинули город Хомс
08:17 2017-05-22 12

«Мумия»: финальный удлиненный трейлер выдал «козыри» фильма
22:20 2017-05-21 17

Вася Обломов высмеял российское телевидение в новом клипе
21:22 2017-05-21 33