Из «армии» на волю

11:44 2016-07-02 38 все делать оно отдел пот

Рейтинг 4/5, всего 3 голосов

1. Все, что я знала и умела, можно было совершенно уверенно забыть, потому что ни одна моя профессиональный навык не понадобилась: со мной работали те, кто не имел никакого опыта в этой сфере, не знал компьютера, те, кому было чуть за 20 или почти 60. То есть все, кто просто искал работу.

2. Главное требование — быть. С восьми до пяти. При этом можно не делать ничего, но куда-то пойти — нет. Дверь кабинета могли не открыться в течение смены ни разу, но ты должен быть на месте. Для тех, кто хочет делать что-то полезное или вообще хоть что-то делать, это были бы невыносимые условия.

3. За год такой «деятельности» курить в отделе начали почти все, потому что это был хоть какое-то движение. Сначала собраться, потом пойти в туалет, дальше рассказать всем, что происходило на перекуре.

Читайте также: Как я служил в «ополчении»

4. Сплетни руководили огромным учреждением. Как паутина, они рождались ежеминутно. Из соседнего отдела ушел руководитель. То был странный человек с безумными глазами наркомана. Ушел он через финансовые растраты и связанный с этим конфликт. Практически сразу сообщили, что он убит. Сообщили почти официально. Через полгода как-то случайно все узнали, что ушел на повышение во власти. А еще через некоторое время кто-то рассказал, что до войны тот «капитан» был сутенером. И это не единичный случай «сломанного телефона». Это странная ежедневная реальность. Руководителями еще двух отделов были два майора: отец и сын. Возраст отца предвидел это звание, но сыну было 22 года, и все то знали. Потом было участие в «боевых» — оба они попали в больницу заранее, а потом пошли на повышение в другое учреждение.

5. Чтобы работать в этой сфере, можно было не иметь никаких политических или любых других взглядов. То оказалось вообще несущественным. Хотя очень категоричные взгляды кое-кого из отдела, когда человек каждый день кричала, что ненавидит Украину и всех ее жителей, были проблемой. При этом женщины охотно шли в армию, понимая, что их не отправят на «фронт», а своих сыновей и мужей держали дома: там было безопасно. То есть мужчины готовили, пока жены зарабатывали деньги. Им искали «безопасную» работу. Там, где не было риска для жизни и здоровья.

6. И еще одно удивительное открытие: прав тот, кто кричит громче, кто может не стесняясь рассказывать руководству, что он делал и может делать. Тех, на ком все держалось, — каждый первый. Один майор рассказывал, что именно благодаря ему выжили все учителя и воспитатели детских садов его маленького города, потому что он их кормил за свой счет летом 2014-го. Каждый раз в тех историях появлялось все больше подробностей и масштаба. Этот майор постоянно приходил в наш отдел пить кофе, и всегда с пустыми руками. Но его апломба хватило бы на дивизию. Я спросила у него, кем он был до того, как стал майором. Оказалось, маляром, не имел даже полного среднего образования.

Читайте также: «Вежливые» незнакомцы

7. Ненависть и основания шли рядом. Ради должности все готовы отца продать. На кону большие деньги, «звезды» на погонах. Представьте себе людей, которые стремятся пройти в узкие двери: кто-то лезет поверх голов, кто-то между ног, кого-то оттягивают за одежду… Именно такое впечатление было у меня, когда увольнялась очередная должность. В тот момент это было для всех самым главным в жизни, как будто других ценностей вообще не существовало.

8. И вовсе не открытие. «Армия» — это система, где человечность, творческий потенциал, интеллект или что-то подобное — ненужные вещи. Это система, которая действует, как часовой механизм, которым сверху управляет кто-то невидимый. И механизм тот будет со мной или без меня, по моему желанию или против него, но механизм заведено, остановить его невозможно. А желающих работать за тотальной безработицы в городе и республике превеликое количество.

Читайте также: Как жить в Донецке

Я ушла почти в никуда. Сразу после увольнения попала на обучение на территорию, контролируемую Украиной. Проект, связанный с войной, но нейтральный к обеим сторонам конфликта. Чувствовала себя в этих совершенно мирных условиях тренинга, разговоров о зарплате и дальнейшие планы чудаком из каких-нибудь экзотических островов. Оказалось, что утратила способность смеяться, способность в белом видеть белое. Знакомая сказала потом, что я была будто каменная все время, постоянно переспрашивала, не могла смеяться и не понимала шуток. Понимала это и сама видела свои изменения. Всем было безразлично, а мне хотелось кричать: «Я из Луганска, поговорите со мной». А потом нас пригласили в ресторан, и после года в Луганске я поняла, как чувствовали себя блокадники. Мне даже не есть хотелось, а просто смотреть, как люди смеются, заказывают что-то вкусное, слушают музыку, как до войны. Почти все мой заказ я забрала из ресторана с собой: хотела привезти домой. Даже привезла все это. Не смогла есть там сама.