Тарас Костанчук: «На войне нужно пройти два боя, чтобы поняли, сможешь воевать»

13:44 2016-03-24 73 батальон все знать иза Иловайск

Рейтинг 2/5, всего 7 голосов

Всегда был, как говорится, action man. Был неспокойным ребенком, принимал участие в любом «кипиши». Вообще я юрист, у меня есть собственная фирма. Перед началом активных действий на Майдане именно поехал лазить по джунглям в Индонезии, и тут приходит известие об избиении студентов. Срочно вернулся и погрузился в события. Не мог пропустить их, когда уже столько лет думал, что не повезло с временем в смысле приключений. В сотни Самообороны не вступал, до определенного момента считал своим долгом как киевлянина просто обеспечивать постоянно и собой, и друзьями соответствующее количество людей на площади. Принимал активное участие в событиях 11 декабря во время первого штурма Майдана, возле Святошинского РУВД в начале января, на Грушевского. Ну и 18 февраля, когда мы с группой бойцов были под стелой. Было действительно страшно, но у меня есть опыт участия в некоторых военных конфликтах, например в Югославии. Позвольте дальше без подробностей. На Майдане получил осколочное ранение в ногу от гранаты и контузию. Признаюсь, что тогда взял с собой боевое оружие — гладкоствольное ружье. Было оружие и у двух товарищей. Стрелял резиновыми пулями. Но рядом стреляли и боевыми. Особенно по тех ментах, которые лупили по нам тоже боевыми — по отдаче моментально понятно.

В батальон «Донбасс» решил уйти, потому что понимал, что в армии не смогу делать то, что хочу. Слишком хорошо знаю, как работает система, а просто сидеть в казарме мне было не интересно. Поэтому, как только услышал, что появляются «черные человечки», сразу взял ружье, бронежилет и подался на Донбасс в мае. Я хотел воевать, не дожидаясь приказов генералов, которые уже сдали Крым. Осознавал, что если не поднимутся люди, то и остальные сдадут. Уже с Майдана было понятно, что украинская система не может противостоять реальной агрессии. А в «Донбассе» нашел людей прямого действия, таких, как сам. Например, покойный, к сожалению, Сергей Шульц, комвзвода, у которого я был заместителем.

С Семеном Семенченко у меня не было никаких отношений, потому что он существовал как бы виртуально. Поэтому, когда пацаны начали разочаровываться в нем, я всегда, говорил, что не стоит, ибо вы же сами себе некий образ кумира придумали. В то же время и винить его не в чем: он никогда не отдавал реальных боевых приказов. С той же Карловкою — это же не Семенченко отдал приказ пойти без разведки брать блокпост сепаратистов, нет, сами собрались и решили туда ехать. Семенченко — человек не военный, он освещал только все на своей странице в Facebook. Однако его огромная заслуга в том, что смог все это организовать, добиться официального статуса для батальона в Авакова. А реальные решения сначала принимал начальник штаба Филин, военный, подполковник, а затем, когда первую роту перебросили на фронт, Тур как командир роты. К сожалению, он погиб в Иловайске. Планирование у нас было все же не на супервисокому уровне: не существовало понятие планирования времени, операции нередко происходили наугад. Старался как мог удерживать от откровенных глупостей. Как с Карловкою или с западом в Попасну, когда вторая рота напоролась без разведки на укрепрайон и у нас появились первые двое убитых.

В первую же ночь после прибытия в Артемовск нас обстреляли. И вдруг оказалось, что никто из командования роты и трех взводов не имеет военного опыта. Никто не знал, как вести себя под обстрелом, что делать и куда бежать. Легли спать, выставили посты типа, а вокруг темно, и в общежитии темно. И тут по нам начинают лупить из РПГ. От первого же выстрела повылетали все стекла. Слава Богу, что граната не попала в окно, а в подоконник, а то там была бы братская могила. Все бегают, пытаются одеться, полный хаос, еще и свет кто-то додумался включить, наверное, чтобы врагам подсветить. В коридор в одних трусах и с автоматами сразу повыскакивали опытные афганцы и побежали к позициям возле окон, а молодые начали зачем-то выстраиваться. При свете. Если бы залетела граната, был бы каюк всем. И никто не знает, как проклятый свет выключается, пришлось бежать и автоматом все лампочки побить. В этом шуме забыли про пост, и там двое в трусах целую ночь пролежали. Ну что же, это война. В тот раз обошлось, а потом мы уже научились правильно ставить секреты, подсвечивать периметр. У меня тогда в единого был тепловизор, купленный за свой счет. Отдал его снайперу на крышу.

Все росли с каждым новым боем: и офицеры, и солдаты. Тот самый Тур наблюдал за мной как за более опытным в военном деле, учился. Добровольцы не имели подготовки, но они шли на войну сознательно, поэтому очень быстро учились действовать в стрессовой ситуации. Хотя проблемой было то, что очень много стреляли: только кому-то показалось — и все стреляют, пока патроны не закончатся, не слышат команды прекратить огонь, как глухие. Они быстро бросали психологию мирного человека и превращались в военных. Была сумасшедшая мотивация: «возьмем Донецк, парад и домой». В каждом добровольческом батальоне за несколько месяцев сформировались два-три классно подготовленные взводы. Трудно было зато смотреть тогда на большинство мобилизованных ЗСУшников, что были рядом с нами, молодые и необстрелянные. Постоянно напуганы, все время пытались выпить. Не понимали, где они и что должны делать. Никакой моральной подготовки, а соответственно и духа. Но близость добровольцев спасала их, у них начинало просыпаться чувство, что они солдаты, что защищают Родину, что они тоже украинцы. Добровольцы своим примером помогли ВСУ окрепнуть и стать настоящей, мотивированной армией. Поэтому реальная армия, прошедшая естественный быстрый отбор, появилась примерно во второй половине июля 2014-го. Хотя уровень был так себе. Вспоминаю, как в Иловайске нам дали на помощь четыре БМП. И вот они подъезжают к нам, а внутри солдаты. И спрашивают меня: а нам что делать? Вокруг идет бой, а они в броне, которая сразу им могилой станет, если в ней ПТУРом поцолять. И не додумались вылезти сами. Погнал их из машины, конечно.

С аватарами боролись строго. В моем взводе проблемных не было, наоборот, бойцы сами подходили и просили разрешения выпить, если был день рождения кого-то. Позволял, но немножко, вечером и уже перед самым сном. А если ловили кого-то пьяным, то было жестко. Один долго ходил за мной, просил опять дать ему автомат. Автомат дали, но без патронов. Зато он очень хорошо в Иловайске показал себя, был тяжело ранен, но выжил. Впоследствии меня назначили руководителем службы безопасности батальона. Я выписал инструкцию из полномочий этой службы, Семенченко подписал. Взял помощника, организовали «губу» и стали туда сажать. На все обиды отвечал: или сидишь и работаешь, подметаешь двор, например, на благо батальона, или едешь на фиг отсюда прямо сейчас.

На войне нужно пройти два боя, чтобы поняли, сможешь воевать. Один не показатель. Ведь через один можно просто проскочить. Да как тебе страшно, но ты еще ничего не понял: все идут — и ты идешь. А вот второй — ты или ламаєшся, или остаешься. Вот так один из моего взвода после второго захода в Попасну и говорит, мол, не могу. Без каких-либо обид отпустили его, не знаю, где он сейчас. А выход то был очень удачен: мы тогда как раз российского кадрового офицера захватили. К пленным относились нормально: враги они до момента, пока не уничтожены или захвачены в плен. Далее меня не интересуют, если не угрожают моим ребятам. Так, когда нужна информация, то можно и ухо отрезать пригрозить или выстрелить возле головы. Но делать это стоит не со зла, а только для информации, голова должна быть холодной.

Помню, как нам лично Полторак говорил перед отправкой на фронт, что мы здесь все официально оформлены. А потом, когда была первая же зарплата, оказалось, что более трети бойцов вообще не была оформлена в батальоне. 90 из 460 не проходили ни по каким спискам, в том числе и я. И это при том, что все принимали присягу, все расписывались за оружие. Впоследствии, уже после боев в Попасной, меня отправили на пять дней в Киев разбираться с этим. Приехал в управление Нацгвардии, поднял бучу, мол, у нас уже убитые и раненые, а вы не можете официально людей оформить, хотя дали им автоматы. Ну как-то оформили. Меня, например, аж 18 августа, когда уже были в Иловайске. А 19 августа я получил ранение и остался в окружении там.

По-настоящему с русскими мы встретились уже в Иловайске. До этого нам противостояли местные дурачки, хотя вспоминал уже, как мы в Попасной русский ДРГ захватили. А в Иловайске встретились с кадыровцами, с их приколами, когда они выскакивают из канализационных люков, стреляют из РПГ и снова прячутся там. Кадыровцы — лучшие воины среди россиян, они прошли несколько войн, не боятся, очень прагматичные и опытные. Но положили мы их там немало.

Самая большая проблема операции в Иловайске — то, что план захвата был хорош только на бумаге, в реальности на него просто не хватило сил. А плана «Б» у нас не оказалось — значит командование отработало плохо. К мероприятию российских войск никто и ничто не было готово. Кто в этом виноват? На мой взгляд, надо было идти на Донецк, закрепиться там, и пусть бы потом русские нас выбивали из городских зданий. Но командование только ноет: ой, мы не могли поверить, что РФ таки зайдет, хотя ГУР сообщало заранее. Неправильное планирование в таких условиях и с такими последствиями следует квалифицировать минимум как преступная халатность и ответственность за массовую гибель людей. Кстати, не в условиях войны, а в условиях АТО. Зачем вы там сидите, если не можете принять правильное решение, за что гибнут тысячи людей? «Держитесь», «не паникуйте», а потом мы оказываемся в окружении, ибо так ничего и не приходит, — это как назвать? Главная задача была провести красивый парад в Киеве. По поводу расстрела наших колонн, которые выхдили, вопросов еще больше. Если у вас была договоренность с россиянами о неоткрытие огня в случае, если мы оставим тяжелое вооружение, которого у нас не было, то покажите нам эту сделку. А если ее нет, значит, командование врет и сознательно отправило людей на смерть, под вражеский обстрел в чистом поле.

Меня ранили в Иловайске, когда я вел штурмовую группу из двух взводов. Мы пошли на правую сторону, за железную дорогу. Нормально продвигались, дошли до самой комендатуры, но там попали под шквальный обстрел. Тогда погиб от снайперского огня Шульц, погиб командир разведгруппы Скиф. Еще несколько ребят были ранены. Во время отступления попали под огонь БТР. В какой-то момент удар — и дальше уже ничего не помню. Открываю глаза, кровь заливает. В голову попала пуля, спас кевларовый шлем, а также то, что пуля ударила уже плашмя. Поэтому хотя череп и треснул, но в голову она не вошла. Рядом прыгает на одной ноге Нокотос, ранен в колено. Вытащить нас не смогли, потому что БТР всех прижал огнем. Но остальное забрали, даже убитых. Ну а нас стали считать погибшими. Звать же ребят на помощь нельзя было. Они-то пошли бы, но их всех мгновенно положили бы. Вот так я и оказался в окружении.

Пошли назад, в сторону боевиков, и зашли в первый же подъезд. Везде бронированные двери, никого нет. Наконец нашли старые советские двери, выбиваем их, забогаємо, закрываем на замок, залегает. Лежим и слушаем рацию. Бой прекратился. И тут вдруг из ванны голос: «Кто здесь?». И выходит бабушка. Говорим ей, чтобы не боялась, а она: «Так я и не боюсь». «А вы, солдатики, прячетесь? Можете прятаться, я здесь еще во время войны эсэсовца-дезертира прятала». Ей оказалось 90 лет, всю жизнь в Иловайске прожила. И мы в нее несколько недель пробыли: я три, Нокотос два. До сих пор не могу рассказывать всех подробностей, как удалось выйти оттуда. Шли через Донецк, с помощью наших партизан сделали документы. Мне сделали документы как для скляра, который едет стекла вставлять, а их тогда через боевые действия действительно очень много надо было ставить, поэтому легенда была хорошая. Рану затампонували, надел кепку, удалось пройти через все блокпосты. А Нокотос же дончанин, ему привезли его же реальные документы, завязали ногу так, будто в него гипс. И тоже уехал. Нам реально очень повезло, потому, как потом узнал, нас искали и сепари, и русские, и кадыровцы. ФСБ хотела очень к себе меня забрать. Там четко знали, что я здесь, знали мой позывной, знали, что я остался в окружении. Дальше была реабилитация. Врачи говорят, что в голове звенеть до конца жизни. Потом принялся освобождать своих собратьев из батальона. Выходил через собственные связи на сепаров, договаривался в режиме секретности — это не повод для пиара: чем больше знают о таких делах, тем меньше твоя эффективность. Отдал очень много собственных денег и забрал из плена кого смог. Ну и помогал ребятам в реабилитации после ранений и плена.

Расстрел нашей колонны под Іловайськом — это было политическое решение Кремля. Они же тогда лупили и по своих пленных. Нас расстреливали российские войска, которые не выполнили бы приказа никаких захарченков. То был акт запугивания, стремление психологически сломать Украину. Моей роте, можно сказать, повезло: две трети выжило, большинство, правда, прошла через плен. Просто мы шли первыми, а всегда погибают те, кто сильнее всего хочет выжить. Больше всего погибло ребят из третьей и вспомогательной рот, которые шли последними.