Владимир Тихий: «Реальность кусается, и видеть ее мало кто хочет»

18:22 2016-02-25 58 все документальный иза кино оно

Рейтинг 3.5/5, всего 5 голосов

Жанр вашей новой полнометражки «Пленники» сформулировано как «документальный детектив». В ее основе действительно история с расследованием?

— Начиная работу над «Пленниками», я имел очень много разных спикеров и потенциальных героев. Осознание, что об этом надо снимать, появилось в момент, когда под Киевом в Конче-Заспе, в пансионате советского типа собрали родственников Небесной сотни. Тогда около 100 человек. Плюс полдюжины адвокатов. Был там такой Макс Попов, медик из «Красного Креста», принимавший участие в революционных событиях. Он очень давно занимается исторической реконструкцией. Его увидел на фото отец Устима Голоднюка Владимир. Он обратился к Максу, ища свидетелей смертельного ранения сына. Попов сначала помог ему найти этих людей, поэтому начал разбираться, кто и где был на Институтской и что с кем случилось. На той встрече он демонстрировал родственникам погибших детальное видео, где четко видно, кто где. Среди тех, кто наступал с Площади по улице вверх, был парень, который более чем час сидел, спрятавшись. И хоть он находился в эпицентре событий, за тогдашнее свое шоковое состояние ничего сейчас не вспоминает. Это трагедия, ведь он видел все.

Когда Макс Попов то рассказывал и показывал, я понял, что здесь как раз начинается интересная история. Зацепился за эту идею. Сначала думал рассказывать в ленте о том, как он проводит расследование, ищет ту или того человека. Тогда же я познакомился с родственниками Небесной сотни, которые двигали процесс расследования расстрела на Институтской вперед, в частности, Владимиром Голоднюком и Владимиром Бондарчуком, сыном Сергея Бондарчука, который умер от ранения в скорой по дороге в госпиталь. В разговоре прозвучало, что они должны встретиться с медиком Александром Клочко — одним из первых свидетелей, которого нашли. Он выносил раненых и убитых с Институтской. Вот-вот встреча стала ключевой. Я уже тогда был погружен в поиски свидетелей событий на Институтской и, разговорившись с Александром, спросил, кого он хотел бы отыскать. Тот рассказал, что самое яркое из тогдашних впечатлений было от момента, когда забежал к Октябрьскому дворцу и вдруг осознал, что прямо перед ним такой же, черный и уставший парень, но из противоположного лагеря. Ему стало интересно, а что же случилось с тем вевешником, захотелось увидеть его сейчас, расспросить, как ему живется и наказали его за то, что отдал дубинку и щит митингующим.

Читайте также: Знімаймося, потому что уже надо

Эта история заинтересовала меня тем, что Александр взял на себя ответственность за человека, который ему представился и которую он остановил на несколько минут, а потом отпустил. Мне повезло найти героя, который искал бы участников событий конца февраля 2014 года не просто ради мести или справедливости, а ради контрагресивної цели. Это своеобразный символ и положительная характеристика того, что, надеюсь, сейчас происходит, — осознание ответственности не только за себя, но и за общество, все его элементы.

Я общался с военными психологами, адвокатами, правозащитниками, представителями власти и силовых органов. Принципиальным является то, что события Майдана до сих пор трактуют как превышение служебных полномочий. На самом деле ситуация была принципиально другая, поэтому суды по Небесной сотни превратились в своеобразный фарс. Главное не то, чтобы какой-то беркутовец сел в тюрьму и мы злорадствовали, мол, катюзі по заслузі, а то, чтобы общество осмыслило события с принципиально иных позиций. Вопрос нужно рассматривать не в уголовной плоскости, а прежде всего в плоскости того, что была война. И, по сути, она продолжается.

Любая война выливается в дискурс пропаганды обеих сторон, за которым теряются и искусственно маргинализируются важные для каждого члена общества проблемы. Как этому противостоит документальное кино?

— Система координат, которой пользовалась в информационном поле мощная машина административной власти и подконтрольных ей медиа, в частности телевидение, сломалась во время Революции достоинства. То был своеобразный соцреализм, который тянул за собой подход мышления в категориях пропаганды и упрощения — по сути, лжи. Зато Майдан представил новую форму существования идеи свободы, прав человека, были принципиально другими как визуально, так и в формах общения с сообществом.

Сейчас Россия, имея гигантские финансовые и человеческие ресурсы, использует тупые, примитивные формы советской пропаганды. Мы отвечаем по той же схеме, и не удивительно, что проиграем. Официальная форма (когда, не видя реалий, показываем то, что считаем нужным) является устаревшей и принципиально разрушительной для системы, которая ее эксплуатирует. Ситуация на самом деле плохая. Несколько недель назад я вернулся с Востока Украины. Побывал под Крымским Луганской области, где стоят боевые подразделения. Все это люди, которые пришли туда с осознанием своей миссии — воевать. Уже который месяц они фактически в состоянии охраны границ «ЛНВ», и это деморализует. Вернусь к теме беркутовцев, которые расстреливали людей на Майдане. Поехав на Донбасс, я понял, что это такое, когда проверенные, психически выносливые мужчины сидят два месяца в стенах ВРУ, где тем временем власть разыгрывает план, что делать, когда митингующие прорвутся и будут штурмовать парламент, в каких случаях открывать огонь. За то время они успели перегореть, деморалізуватись, и, когда возникла непредвиденная ситуация, когда их бросили делать коридор для вывода вэвэшников из Октябрьского дворца, произошел взрыв: беркутовцы, не будучи в полном сознании, начали убивать, потому что потеряли границы самоконтроля. Кажется, на Востоке творится нечто подобное: те, кто там есть, готовятся к одному, а происходит совсем иначе.

Читайте также: Катрин Дюссар: «Украине не хватает грамотных продюсеров, а достаточных финансовых фондов, чтобы снимать новое кино»

И если сейчас случится что-то экстремальное, они могут выстрелить совсем по-другому. Это видно в коротенькой документалці творческого объединения «Вавилон’13» «Минск-2», которая вышла полторы недели назад: наши бойцы на передовой возмущены лицемерием вокруг минских соглашений, не хотят амнистии боевикам и не доверяют миссии ОБСЕ. Сразу начались упреки от командования батальона «Донбасс», мол, мы показываем людей, которые не являются лицом их подразделения, грубо ругаются и тому подобное. Но если на передовой все хорошо, чего так болезненно реагируют на наше видео командиры?

Нужен для осмысления событий Революции достоинства и нынешней войны с Россией новый, несоветский по своей сути тип героизации и меморіалізації? Документалистика имеет какие-то средства, чтобы оставить каждому индивидуальное лицо?

— Сейчас нам хотят навязать определенную совокупность образов, абсолютно комфортную для старой системы. Момент ответственности, расплаты за содеянное, как им кажется, не будет возникать. Это конвульсии той системы, в которой был создан своеобразный культ предков, то пресловутое «деды воевали, а мы продолжим эту славу». Чем отличаются украинские и русские герои, сконструированные на таких началах? Ничем. Такие образы уже не действуют, не соответствуют актуальным общественным и культурным процессам. Это рудимент, за который уцепилась наша властная система, мол, 40 лет назад работало, то и сейчас должен. Отсюда же практика жертвенности где надо и не надо, которую активно педалируют этот нарратив об украинцах, которые погибли, но не сдавались. Мы в «Вавилоне’13» довольно долго делаем проект, посвященный ветеранам нынешней войны, которые потеряли конечности и выступают в роли ассистентов-актеров во время составления спецназовцами экзаменов с тактической медицины. Те же думают, что идут на экзамен, где будут манекены, а оказываются в ситуации, близкой к боевой: дым и холостые выстрелы вокруг, а перед тобой лежит человек, который действительно не имеет руки или ноги. И этот неманекен дергается, ругается, а ему нужно оказать медицинскую помощь, как научили. Поэтому приходится собраться, преодолеть шок и действовать.

Для людей, которые прошли войну, потеряв часть тела, все это выполняет своеобразную реабилитационную функцию. Они понимают, что нужны, и освобождаются от стресса. Впервые, когда разыгрывают такую сцену, ампутант погружается совершенно в то состояние, в котором находился, когда получил травму, но это дает психологическую разрядку, наконец он может выспаться.

С теми, кто подвергся ампутации, мы много говорили о моментах возвращение к обычной жизни после фронта. «Знаете, с нами проще, — говорили они. — По нам видно, что мы потеряли части тела и нуждаемся определенного понимания своего состояния». С передовой возвращаются ребята, которые не имеют видимых травм, но внутри них сидит что-то, что не дает жить, толкает к алкоголизму и самоубийству. Многим невдомек, почему с ними это случилось. У нас впереди много такого, чего общество еще не готово постичь. Постдонбаський синдром будет болезненным испытанием для него.

Людей, которые потеряли конечности на фронте и о которых мы заговорили, значительно меньше, чем тех, кто губит их в мирной жизни и кого не замечаем. Война заставляет всех нас задуматься, кто мы, почему мы такие, как живем и относимся друг к другу и тому подобное. Сейчас идет переосмысление ряда неприятных, болезненных, травматических вопросам. Это важный момент, который, надеюсь, будет иметь положительное значение в перспективе, потому что мы перестанем бояться табуированных вещей и тем, до сих пор завуалированных и непроговорених.

Как вы относитесь к телевидению в современных его формах и проявлениях? Наряду с рейтинговыми шоу остается место для документального кино?

— Телевидение утратило свою социальную функцию, ибо максимально закрывалось от реальности, пытаясь манипулировать политическим мнением аудитории ради денег. Оно стало функцией, обоями. Люди прячутся сами от себя с помощью телевидения, которая своим действием напоминает наркотики. Телевизор и у нас, и у нашего агрессивного соседа смотрят миллионы. А то, что он показывает, не является ни искусством, ни интеллектуальнойисторией.

Читайте также: Гений украинского кино

Но реальность кусается, и видеть ее мало кто хочет. Это то, с чем мы сталкивались, делая проекты «Україно, Goodbye!», «Мудаки. Арабески». Немало зрителей возмущались, мол, зачем вы мне все это показываете? Я все и так знаю и вижу, а фильмов таких видеть не хочу. Нам говорили, мол, наша задача — давать вдохновение. Как тут не вспомнить одно из выражений «русского мира», что кино должно поднимать дух, воодушевлять всячески…

К документальному кино много кто пытается относиться серьезно, как к способу показать ряд проблем, которые не хотят замечать. И только в этом его цель?

— Сейчас начинает формироваться более-менее адекватное круг, способно перерасти в новый культурный контекст современной Украины. И одним из самых демократичных движителей этой ситуации есть документальное кино, оно стало нужным, потому что говорит о том, что нас действительно окружает. Критично или нет — это совсем другой вопрос, или же повод для дискуссии. Документалистика показывает реальность, которую людям не хочется видеть, потому что она травмирует. Она травматична не только визуально, но и в измерении межчеловеческих отношений, поведения и способа существования.

До сих пор для украинцев кино — или развлечение, или источник информации. Приобретения определенного эмоционального опыта не является категорией, которая фигурирует в этом мисленнєвому процессе. Все в нашем контексте как раз наоборот: когда человек смотрит серьезную кинокартину, которая ее как-то трогает, она потом говорит: «Как же так? Вы вот такой фильм сняли, что я целую ночь не спала, думала, что там и как. Но так не надо».

И вот здесь оприявлюється определенный психологический момент, с которым нужно работать.

Вы утверждаете, что залог успеха украинского документального и игрового кино за рубежом не в фантазиях на тему истории, а в демонстрации реальности настоящего. Собственно, это то, что показано в документальной повнометражці «Зима в огне», номінованій на «Оскара»?

— За «Зимой в огне» стоит Netflix (американская компания, поставщик фильмов и сериалов на основе потокового мультимедиа. — Ред.), и это как раз единственный ее продукт этого года, который номинирован на «Оскара». Важный для нас момент, что режиссер этой кинокартины Євґєній Афінєєвскій является представителем другой, не украинской культуры (израильтянин, который давно живет в США. — Ред.). Надо понимать: в психологическом плане то, что мы сами рассказываем разным сообществам, в том числе и американской, о самих себе, не воспринимается так, как мы желали бы. По сути, мы не их друзья, а люди, которые занимают какую-то территорию на планете, да и Бог с ними. Это иностранцам не интересно, потому что украинцы не часть их культуры. А вот когда один из них снял что-то, то это их цепляет.

Какими могут быть новые модели дистрибуции украинского художественного продукта в мире и выхода нашей страны в широкое культурное пространство?

— Принципиально то, что украинское киносообщество должно перейти в формат мощной лаборатории, которая начнет генерировать не пустые сенсации, а достаточно сильный интеллектуальный художественный продукт. В то же время не надо создавать мінстеці ли англоязычные каналы, которые рассказывали бы на весь мир о нас. Должны найти общий язык с людьми, которые стратегически заинтересованы и готовы инвестировать в то, чтобы Украина снова не стала куском России, чтобы наше государство было нормальным соседом. Я говорю про условного Сороса, при содействии которого нужно заниматься продуцированием нового образа Украины, привлекая художников, которые бы рассказали своим обществам нашу страну, как это сделал тот же Євґєній Афінєєвскій. Они могут сделать нас частью своего мира в будущем. Лоббирование украинского и культурная дипломатия очень важные вещи. Нам нужно создать определенный стартовый площадка в мире, за который нас будут и мы будем презентовать себя. Если честно, то мы и сами осознаем себя через внешнее признание. Так случилось с жестким фильмом Мирослава Слабошпицкого «Племя», о котором у нас заговорили только тогда, когда он получил Гран-при Каннского кинофестиваля. Надо показать миру не то, какие мы хорошие, а то, что мы существуем. Это просто так не признают как факт. Нужны люди с разных сторон, которые будут говорить, что украинцы действительно есть.

————————————————————

Владимир Тихий — украинский режиссер-документалист. Окончил кінофакультет Киевского государственного института театрального искусства им. И. К. Карпенко-Карого (1997, мастерская Михаила Ильенко). Работал на «Студии 1+1», в кинокомпании «Данаприс-фильм». Поставил кинокартины: «Андерграунд» (1992), «Топор» (1995), «Русалочка», «Федор Достоевский» (1995), «Крыша» (1996), «Мойщики автомобилей» (1999), «Песни забытого» (2000). Соавтор сценария фильма «Седьмой маршрут» (1997). Создатель проектов: «Мудаки. Арабески», «Украина, Goodbye!» и «Вавилон’13». Автор лент «Зеленая кофта», серии фильмов «Зима, что нас изменило» и «Наша Надежда».


США ввели санкции против компаний и людей в 10-ти странах
США ввели санкции против компаний и людей в 10-ти странах
19:16 2017-03-24 7

Путин пообещал Ле Пен не вмешиваться в президентские выборы во Франции
Путин пообещал Ле Пен не вмешиваться в президентские выборы во Франции
15:18 2017-03-24 9

Страховые пенсии в РФ с 1 апреля будет проиндексированы на 0,38%
Страховые пенсии в РФ с 1 апреля будет проиндексированы на 0,38%
13:10 2017-03-24 11

Порошенко призвал СБУ подставить плечо правоохранителям
13:05 2017-03-24 11

Банк России понизил ключевую ставку
13:00 2017-03-24 8

СК возбудил дело по факту нападения на военнослужащих в Чечне
12:55 2017-03-24 9

Марин Ле Пен в Госдуме
11:50 2017-03-24 14

Имя убийцы экс-депутата Вороненкова назвали СМИ
09:40 2017-03-24 17

СМИ узнали о неудачной попытке Сбербанка продать свою «дочку» на Украине
08:40 2017-03-24 9

В Чечне отбили атаку боевиков на часть Росгвардии
08:35 2017-03-24 90