Николай Зеров: неокласик вне матрицей

15:44 2016-05-05 60 все зер зеровый иза николай

Рейтинг 3/5, всего 6 голосов

Хоть как сражался Юрий Шорох, развенчивая легенду о украинский неоклассицизм, а ему это так и не удалось. Вместо Тринити в Зерова целое «гроздь п’ятирне нездоланних спивцив» — это вместе с ним, причем о пятом постоянно спорят, а тот же Шорох придумал даже «шестого в грозди».

И Зерова почему-то всегда воспринимали в рамках определенной матрицы, и пока он был жив, он мог из этих рамок виламуватися. Юрий Смолич при первом знакомстве был поражен, что неокласик-то наш жив! Мало того, в портфеле носит не пергаментные свитки с латинскими текстами, а… колбасу.

Смоличу трижды повезло: уезжая в Киев, он сначала на перроне встретил Остапа Вишню, в вагоне — одноклассника Вишни по Ахтырской гимназии Николая Зерова, а с профессором возвращался из Харькова еще один киевлянин, Максим Рыльский. Прекрасная компания для цилоничнои путешествия и чтение стихов под кружение серебряной рюмочки.

«Когда я познакомился с Зеровым лично, то вообще был очарован. Зеров, который мерещился мне сразу страшилищем, далее — недосягаемым авторитетом и чуть ли не небожителем, оказался удивительно простым человеком, вполне доступной и общительного нрава. Был он лет на десять старше против меня, имел звание профессора, преподавал в вузах литературу, а я — недавний гимназист, студент с незаконченным образованием, в литературе начинающий: величины, как видим, никак несравнимы. Но ни слова превосходства, ни интонации пренебрежения не было в его речи до меня, а во всем поведении — общительность и доброжелательность, даром что принадлежал я к непримиримо враждебной литературной организации.

Читайте также: Циркачка, дворянка и коммунистка: три эротические поэтессы 20-х годов

Зазнайомились мы в поезде Харьков–Киев. Случилось так, что мы оказались в одном купе безплацкартного вагона: тогда профессора еще ездили третьим классом. Мы ехали вдвоем с Вишней до Киева — не помню уже чего, но за разными делами, потому что встретились только на перроне вокзала. А заняв свои места, увидели Зерова с каким-то парнем с усами. Зеров возвращался в Киев то после одного из частых тогда литературных диспутов, то после решения каких педагогических дел в Наркомосвити. Вишня и познакомил меня с Зеровым, а Зеров рекомендовал своего молодого спутника с усами:

— Максим Рыльский, — назвал он.

Молодой человек с усами, Максим Рыльский, пожал нам руки и молча сел в углу. Что греха таить: для закрепления знакомства Павел Михайлович добыл из чемодана бутылочку, Зеров из портфеля колбасу, и мы выпили по очереди из одного сосуда. С одной — не для соблюдения казацкого ритуала знакомства, а потому, что второй не было: дорожная серебряная рюмочка нашлась, конечно, в кармане Павла Михайловича.

После первой же рюмки Николай Костевич начал читать стихи: свои и других поэтов. “Античность” его стихов, как сказано, меня уже не пугала, другие поэты были и французы, и немцы, а из украинских он читал, удивительно, не своих “неоклассиков”, а как раз наших, пролетарских, “гартованцив” — Шест, Йогансена: он ими восхищался».

Николай Зеров: «Куда, куда вы удалились?..» Дружеский шарж Казимира Агнит-Следзевського

Пародисты и карикатуристы в 1920-х годах не знали другой ипостаси Зерова, кроме защитника классического наследия — «певца с римского форума». На этом строились все шутки. Образ этот утвердился после диспута «Пути развития украинской литературы», который состоялся 24 мая 1925 года в большом зале Всенародньои библиотеки ВУАН. Это, чтобы вы понимали, зал в бывшей Александровской гимназии, которую окончил Зеров, нынешнем Институте филологии КНУ им. Шевченко на бульваре Шевченко, 14.

В президиум диспута выбрали представителей разных литорганизаций: Василия Десняка («Октябрь»), Александра Дорошкевича (культкомисия ВУАН), Бориса Коваленко («Гарт»), Валерьяна Пидмогильного («Звено»), Самуила Щупака («Плуг») и Павла Филиповича. Первую доклад произнес Юрий Меженко, вторую — Николай Зеров. Начал он так:

«Позвольте мне, в начале, — чтобы выяснить, на какой позиции в этом нашем споре “Европа или Просвещение” стою я, — начать с вступительного слова т. Меженко.

Не могу сказать, чтобы это вступительное слово удовлетворило меня выразительностью своих контуров. Оно немного напомнило мне те знаменитые рождественские куклы, что вешают по елках: половина физиономии плачет, а половина смеется (в зале смех). Начало его — мне казалось — прозвучал “за упокой”, в конце вдруг стали пробиваться отдельные нотки “во здравие”».

Читайте также: Кобзарь кувырком, или Шевченко без мандата

Целый этот диспут и речь Зерова тоже немедленно спародировал «пишущий» профессор скотоводства Емеля Буц:

Зеров. Меженко говорит, как тот сморгонский медведь танцует на раскаленной плите — весело или грустно, а танцуй, потому что снизу печет.

О tempora! О mores! Меженко не понимает до сих пор, что Европа — это я, и я — это Европа! (Бьет себя в грудь).

Omnia mea mecum porto!

Коваленко узурпирует мое право писать халтурну критику! Коваленко грабит меня!.. Караул… Караул!!!

(Выступающему дают понюхать томик Горация издания 1587 года, и он успокаивается).

Посмотрите, как этот критик побивает, расправляется, бойкотирует, протестует! То бишь это я побиваю и розправляюсь… Но я — Европа! (Гордый взгляд в толпу).

Опять-таки гурткивство. Ну пусть «Звено», ну пусть «неоклассики», ну пусть «Акверирки», а то еще и разные там «Играть» и «Плуга». Какая наглость!

(Выступающему прикладывают к затылку зарубежное издание «Истории рус. литературы» С. Ефремова, и он приходит в себя).

Sint ut sunt, aut non sunt! Скажу я за своим предшественником!

Пусть живут старые семейные традиции в укрлитератури! Quod erat demonstrandum!

(Весь зал рыдает. Музыка играет на мотив: Пропала надежда, Разбилось сердце).

Вероятно, ироничный Олекса Слисаренко, он же Емеля Буц, злорадствовал, придумывая эту пародию. В свое время они с Зеровым принадлежали к противоположным литературных группировок и любили попасть друг в друга сатирическими стрелами. Сейчас все думают, что хулиганство и оскорбления — любимая форма деятельности панфутуристив. Так-то оно так, но и почтенные неоклассики не гнушались ущипнуть панфутив за одно место или обозвать какими-нибудь смешными прозвищами.

В субботу 22 июля 1922 года неоклассики и единомышленники устроили литературный вечер «К чему идем!!» в Государственном драматическом театре имени Шевченко (ныне это театр русской драмы имени Леси Украинки, если вы хоть немного ориентируетесь в Киеве). Зеров произнес доклад с красноречивым названием «Литературные нравы или литературная безнравственисть». Компанию ему составили все тот же Юрий Меженко, Яков Савченко (блестящее название для доклада — «Я про всех»), Дмитрий Загул и театральный деятель Дмитрий Ровинский. Участие принимали также другие неоклассики, коллеги Зерова по университету Павел Филиппович и Борис Якубський и близкие им по духу Павел Тычина, которого тогда еще не сманили в столицу, Тодось Осьмачка, Николай Терещенко.

Соль же вечера была в том, что на него пригласили прибыть кроликов футупрерий, которые зайцами быть не могут, жучков панфутуризма Гео Шкурупия, Михайля Семенко, Алексея Слисаренко и Марка Терещенко со присними и других маладцив от футуризма. Еще и подчеркивалось, что билеты для них так же обязательны. А места стоили от 25 до 250 рублей. Вот такое было развлечение — бои без правил между неоклассиками и футуристами! И рассудительный Николай Костевич вполне мог неожиданным хуком нокаутировать задиры панфутуриста.

Поэтому большая загадка, как в архиве Михайля Семенко оказались целые тетради ранних стихотворений Николая Зерова и Освальда Бургардта. Настолько ранних, что Зеров еще писал на русском языке, любил Блока, был злой и юдольний. А о адресатку этого стиха читайте в материале Натальи Котенко «Частный Зеров».

Воспоминания

* * *

Передзакатное селенье

и вечер дымно-голубой.

А. Блокъ

Не любишь ты припоминаний,

но ты хранишь — я знаю — следъ

моихъ стиховъ, моихъ признаний,

своихъ триумфовъ и победъ.

А я все тотъ же — злой, юдольный,

неисправимый фантазеръ,

Я путникъ доловъ подневольный,

не позабывший светлыхъ горъ.

И часто вижу я вершины

моихъ татариновскихъ дней —

забытый садъ и георгины,

и прудъ въ оправе камышей.

И афродитское проклятье

со мной вновь: я вновь влюбленъ

и вижу узкий вырезъ платья

и твой сиреневый кулонъ.

Но как теперь невозвратимы

вершины техъ далекихъ горъ!

какой тоской неистребимой

объятъ юдольный фантазеръ!

1919

Однако Зеров был человеком веселым и остроумным, недаром он один из отцов-авторов бессмертного Лупы Грабуздова. После смерти инициатора этой мистификации Георгия Нарбута лишь несколько людей лелеяли далее стиль и образ Перхоти Юдовича, среди них и Зеров. Его кудрявый, стилизованный под староукраинський скоропись почерк едва можно разобрать. Сейчас каллиграфия весьма популярна и художники в творческом экстазе забывают, что в их красивой писанины бывают читатели. Вот вам повод поупражняться в видчитуванни Зеровського письмо Федора Эрнста. Скажу только, что там есть о тифозных вшей, которыми переболел адресат, о социал-предателив и социал-соглашателив, а письмо написано 9 марца божьего 1920.

А матрица неумолимо подстерегала Зерова. Уже не в смысле литературного имиджа неоклассика или публичного образа профессора. Большой Брат следил за ним, и сейчас можно узнать, о чем думал и чем жил Николай Костевич, из «писем», например, сексотки на прозвище «Евгения». 6 марта 1929 года она докладывала в органы:

«Видела Зерова, конечно, у него настроение подобен предыдущим, но это, конечно, понятно, потому что иначе украинская интеллигенция смотреть не может. Зеров спрашивал, не плюнула я уже на свой Институт тем, еще добиваюсь правды и справедливости в этом мире “лжи и произвола”. Когда я ответила, что еще надежды не бросила и добиваюсь снова к Семка — “Ну и как, пустили Вас на «пресветлые очи его сиятельства»?” — рассказал мне о литературный диспут, который должен был состояться в ИНО по поводу литературной дести молодых писателей — Пидмогильного, Бажана, Смолича (это как центральное течение. Левые, как Коваленко, Савченко, считают их только своими спутниками). Этот диспут был бы назначен, а потом отменили, а потом снова назначили, и наконец вышло так, что сами авторы не пришли, а появились только с вражеской левой течения, должен быть Щупак, но его не было и получился не диспут, а просто “нападение”. Это у нас сейчас обычно делается, кто имеет больше наглости, тот выходит как бы победителем. А Пидмогильный, Бажан и другие, когда узнали о нападении на них левых, высказались “похвально”, что они все равно не выступали бы в такой компании. Далее Зеров высказался, чтобы я поспешила вступить, а то пропадет год.

Читайте также: Ред’ярд Киплинґ, которого мы не читаем

Как на Вас влияет экономическая катастрофа — спросил Зеров, или вы тоже стоите по очередям, или, может, сделали запасы? Для запасов надо деньги — ответила я. Ну, зато наши дворяне сделали свои запасы, они везде первые. Но про безысходность, про экономический упадок я Вам говорил еще раньше. А это, что творится теперь, — этого надо было ожидать, и когда человек более-менее дальновидная, то для нее это не новость.

Далее Зеров рассказывал, что Советская власть своими дальнейшими мерами не улучшает дела, а наоборот — ухудшает. Он вспомнил о слухах, что имеют забирать у крестьян излишки — “Это, конечно, неплохо, — сказал Зеров, — но неизвестно для кого”.

Зеров на все заставки кроет ВУАН, он выставляет, что все они “на все гласы” распевают дифирамбы советской власти. Особенно он ненавидит Грушевского, говорит, что он распевал себе то, что его выбрали к Всесоюзной Академии. А как там поживает “хозяин” Института наук-языка? — спрашивает Зеров (надо заметить, что они отъявленные враги). Когда я сказала, что ругает советскую власть, Зеров не поверил, а наоборот, высказал противоположные мнения о Холодного. Он считает, что Холодный тоже прислужується. Вообще, Зеров сказал, что он сейчас не вмешивается никуда, потому что вокруг слишком много “жидовского духа”, а он его не выносит. Большинство профессуры Зеров тоже имеет за подлизывания. Студенты в него или “хамы”, или “жидки”».

Кружок культуры украинского слова в Киевском институте народного образования, 20 февраля 1927 года

Правда, похоже, что этот «информационный лист» в ГПУ писала бывшая студентка Зерова или же коллега-языковед? Упомянутый в разговоре Семко — ректор Высшего института народного образования, из которого потом образовался пединститут имени Горького Драгоманова. Григорий Холодный — директор Института украинского научного языка ВУАН.

Работе со студентами Зеров отдавал много времени: он руководил литературным семинаром повышенного типа в КИНО и сотрудничал с ГУКУСом — Кружком культуры украинского слова. Зимой 1927 года ГУКУС снялся на совместное фото. В третьем сверху ряду сидят слева направо профессора: второй — Николай Зеров, третий — Евгений Тимченко, пятый — Владимир Петрусь, шестой — Михаил Калинович. Седьмой в этом ряду — руководитель ГУКУСу Владимир Покальчук, отец писателя.

Еще на фото есть Василиса Ставниста — подружка Докии Гуменной, которой писательница посвятила немало страниц в своих воспоминаниях. Ставниста пошла по языковедческой линии: вступила впоследствии в аспирантуру к профессору Тимченко, работала у него в Институте украинского научного языка, потом в Институте языкознания ВУАН. Василиса сидит третьим слева в нижнем ряду. А крайняя там — Евгения Смолинская, талантливый этнограф, судьба которой неизвестна. Среди студентов легко узнать Михаила Зерова — он и в эмиграции мало изменился.

В семинаре повышенного типа тоже не все просто было, ведь среди его участников — Григорий Костюк и Петр Колесник, тот же Владимир Покальчук и Евгений Кирилюк. Одни помнили и любили учителя, другие приложили руку к его травле.

Двадцатые вживую очень непростые, ведь дьявол прячется в деталях матрицы.

Источник: Литакцент

Источник: Литакцент