Светлана Алексиевич: «Мы привыкли, что на войне все стреляют. Оказалось, есть еще такая война, в которой страдают»

13:33 2016-04-15 303 война все женщина Книга написать

Рейтинг 3.5/5, всего 30 голосов

В длинном списке нобелевских лауреатов вы не первая закрепили в литературном каноне место так называемого документального романа, хотя как таковой он не является вашим личным изобретением. Речь идет о сложный синтетический полифонический жанр на грани журналистики и литературы. Насколько трудно на письме оставить факт фактом, не лишив его психологизма?

— Документальный роман отнюдь не чистой воды журналистика. Это литература. Я думала, как вернуться и зафиксировать с детства чути голоса? Кое-что есть в книжке Софьи Фєдорчєнко «Народ на войне», но там это сделано иначе. Много что мне пришлось сделать и попробовать. Поняла: если я плачу, то и читатель будет плакать и ему написанное мной будет интересно и важно для того, чтобы понять.

Жизнь меняется, ускоряется. Музыка, изобразительное искусство ищут новых форм. А почему литература не должна их искать? Я от этого отталкивалась. Красное писательство стремится оставаться в нормах канона. Но почему бы не изменить канон? Вот я его и сменила. Помню, среди писем композитора Глинки есть один, в котором кто-то из друзей описывает его как произведение чрезвычайно прекрасную вещь и спрашивает с восторгом, откуда он берет эти невероятные звуки. Глинка ответил, что источником, откуда происходят его мелодии, есть именно жизнь, потому что взят из сельского танца, что — то- со свадьбы, что — то из глубины влюбленной души. Я подумала: что-то подобное можно сделать и в литературе.

Были вещи, которые я сделала и сформулировала раньше, чем осознал. Прежде всего это касается первой женской книги. Думаю, что речь идет о интуитивное. Знаете, то, что туда попало, сложилось из рассказов, когда мне что-то рассказывали и добавляли: «Это чтобы ты поняла». А писать, мол, об этом не надо, ибо написано должно быть другое. Писать надо мужской канон, о том, как рота заняла высоту. Сначала они не воспринимали, когда я им давала прочитать кое-что из написанного, возмущались даже. Им казалось, что они не будут героями. А так же им того хотелось! Сейчас все иначе. Я узаконила этот жанр благодаря книге «Цинковые мальчики». Напечатали ее уже во время перестройки миллионными тиражами. Сначала ветеранские совета выступили против, ибо как же так, женщина показана физиологически достоверно, с менструацией? Есть там эпизод, когда идут дорогой женщины, а солдаты боятся им на ноги взглянуть. А дальше общество начало убеждать, что да, это является правдой и за это мы их любим, потому что они совершили невозможное. Или протестовали сначала женщины против написанного и показанного мной? Конечно. Они на войне повиновались мужчинам, дома было то же самое. Общество же патриархальное и требовало времени, чтобы они приняли написанное мной.

Читайте также: Docudays: Холодный душ для мишки

Пустая информация и сухие факты не нужны. Должны быть задействованы сердце и разум человека. Что с того, что кто-то получает информацию, мол, погибло столько-то человек? Ничего такая информация не дает. А вот как дать ощущение глубины боли и трагедии? Я долго думала, как это воспроизвести. Поняла, что только через историю любви. Только тогда люди вздрогнут. Действительно, в десятках стран мира именно по рассказу «Она все сказала» ставили театральные представления. Здесь все вместе: смерть, красота, Чернобыль. Все рядом.

В «Цинковых мальчиках» и первой вашей книге «У войны не женское лицо» про войну много рассказывают женщины. Когда и как к вам пришло решение показать войну их глазами? Какая она, эта до конца не высказана война?

— Речь идет прежде всего о впечатления из моего детства. Село по войне было преимущественно женским. Когда я приезжала к бабушке в Украину, то только изредка в ее деревне видела мужчин. В Беларуси мужское население в ту войну истребили. Еще устойчивое воспоминание того времени: инвалиды без рук и ног, что передвигаются на деревянных колясочках при самой земле. Постоянно были женские разговоры. Помню женщин в белых рубашках, побеленные хаты и вечерние беседы их о войне, совсем не похожи на то, что писали в книжках. Мои родители были учителями, и дом наш наполняла разная литература. Но все эти книги были какими-то другими, от них не становилось так пронзительно страшно и непонятно, как от этих разговоров.

У женщин совсем иная война. Они не являются заложниками мужской культуры войны — такими, как сами мужчины. С детства запомнила, что женщины, которое видело и пережило войну, о ней говорили не как о героизме, а как об убийстве: идешь после боя, и лежат убитые немцы, а рядом убитые красноармейцы. И те, и те молодые, красивые, всех жалко. Жалели за потерянными жизнями, исчезновением времени. Женщины рассказывали, как страдали птицы или лошади. Для меня это были неожиданные повороты. Я была советской девочкой, воспитанной в советской школе, и вот однажды столкнулась с огромным, совсем не известным для меня миром. Меня как представительницу другого поколения именно это и интересовало, а не то, как одни героически убивали других.

Афганская война была страшная. Непосредственное участие в боевых действиях тогда принимало чрезвычайно мало женщин, потому что их к тому делу не допускали. Они были врачами, медсестрами и тому подобное. Матери и жены тех, кто там воевал, рассказывали, что там и как, и вот с их слов открылась другая война. Мы привыкли, что на войне все стреляют. Оказалось, есть еще такая война, в которой страдают. Как жить тем, кто потерял детей? Вспоминаю рассказ Тамары Догнар о погибшем сыне, когда она рассказывала, какой он был красивый и как ей жаль этой уничтоженной красоты. Замысел был написать такую книгу о войне, чтобы даже генералов тошнило от того, насколько все это было бессмысленно. Не знаю, так остро они почувствовали это послание, если читали написанное мной. Фактом остается другое: два года, примерно до начала правления Ґорбачова, эту книгу не хотели печатать.

Патриархальная культура осталась очень сильной даже несмотря на советскую власть, которая, как это ни странно, сделала довольно много для женской эмансипации. Человеческая культура отводила женщинам этакое место. Какие-то вещи остались и до сих пор. Очень много что происходило, учитывая культурную привычку. Много чего мужчины не воспринимали. В лучшем случае женщины могли украшать офицерский быт. Очень многое действительно зависит от культуры.

Оказалось, что у украинского сопротивления российской агрессии вполне женское лицо — летчицы, офицера ВСУ Надежды Савченко. Можем говорить о ней как о символе сопротивления новому варварству?

— Когда я написала книгу «У войны не женское лицо», мне казалось, что таких людей, таких женщин больше никогда не будет, ибо уже нет за что так биться. Кажется, в России и Беларуси люди перестали любить свою родину, ибо там царят какие-то совсем непонятные, не те, что мы хотели, лица. Мне казалось, что потребительство и материальные интересы захватили всех. Но нет же. Появился совсем другой человек — и оказалось, что все на месте, что есть вот такие сильные женщины. У Надежды Савченко очень сильные поступки. Чтобы она только осталась жива и не стала калекой, потому что снести такое издевательство, которое творится над ней, трудно, да и сухие голодания — это вам неабищо, ибо поражают не только тело, но и психику.

Читайте также: Жак Лежандр: «Французы давно осознали, что развитие их языка не может происходить за счет угнетения и уничтожения местных языков»

2016-го исполняется 30 лет с момента ядерной катастрофы на Чернобыльской АЭС. «Мы не знаем, как из этого ужаса извлечь смысл» — такую характеристику вы дали этой трагедии в начале книги «Чернобыльская молитва: хроника будущего», отметив далее, что речь идет о феномене, хуже лагеря и войну. Насколько он остался непонятным и чего о нем еще не написано?

— Я всегда говорила, что это явление даже хуже Холокост. Чернобыль стал абсолютно новым феноменом в истории. Это была война, но совсем в другом ее варианте. Эвакуировали людей — старики не хотели покидать свои дома. Они не понимали, от чего убегать, ведь все вокруг оставалось внешне таким же, как до тех пор. Когда происходит война в таком образе, как обычно, то речь идет о чужих солдат, взрывы и тому подобное, то есть вещи более-менее понятны. Оказалось, существует другой вариант смерти, в других личинах, под другими масками. И это было совсем не известным для литературы: даже если атом существовал как олицетворение смерти, то это был военный атом — бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, мощный взрыв, после которого что-то происходит. В Чернобыле взрыв произошел где-то далеко, и его уже потушили, а люди не переставали умирать, и на траву не сесть, в реке не искупаешься. Моют дороги, дрова. В один момент все вокруг как будто збожеволило. То был совсем непонятный время. Едва ли не впервые выяснилось, что наука не является всесильной и полагаться на ее знания невозможно, ибо она уже сама способна творить зло против человека. Дело в том, что человек, не способный сполна овладеть силы природы, занимает несвойственное ей место господина, хозяина. С природой надо по-другому. Один из моих героев говорит: «Прийти на цыпочки и остановиться. Залюбоваться миром и найти свое определенное место в нем».

Почему моя книга о Чернобыле имеет подзаголовок «Хроника будущего»? Еще никакой Фукусимы не было, но я не усомнилась, что мир не изменится, будет идти и дальше по пути покорения природы. В XXI веке люди вроде бы поняли, что исхоженный таким образом путь ошибочный. Ведь человек как таковой не является существом, которая быстро открывает для себя смысл всего вокруг. Разве много книжек про Чернобыль или Фукусиму? Нет. Эти вещи до сих пор непонятны.

Вы много пишете о беларуси как о нации, что опоздала, как о «маленькое, болезненное, амбициозная общество». Как быть с тем, что слово имеет вес и разочарование социума вслед за интеллектуалами в силе и субъектности своей нации и языка ведет к сепаратизму?

— Я говорю так, как понимаю. Не будучи политиком, формулирую вопрос таким образом, как это интересно мне, а не на уровне политическом. Тот уровень мне не интересен, потому что, чтобы работать на нем, нужно зовим по-другому смотреть на вещи. Есть ли смысл видеть в русском или украинцы воплощение всех бед? Нет, я так не думаю. Для меня нет смысла формулировать национальные банальности. Хочется писать иначе.

Дело в том, что большевики и их проект социализма остановили естественное развитие покоренных ими обществ. Как выходить из такого состояния, не знаю. Вопрос к писателю о том, как жить дальше, сложные.

Исторически с белорусским языком случилось множество пертурбаций. Сначала ее запрещали поляки, потом русские. Они не давали белорусам говорить на своем языке, унизив ее до статуса мужицкой говоры. Сталин истребил всю национальную элиту. Ничто ниоткуда не берется.

Язык не всегда уничтожают вместе с носителями. Куча примеров, когда людей заставляли говорить на чужом и они даже привыкали к такому положению вещей. Можно общаться на другом языке, так же австрийцы разговаривают на немецком, но это не случай Беларуси.

Читайте также: Херардо Анхель Буґайо Оттоне и Тамара Сабала Утрийяс: «Сарсуэла является очень хорошим способом,чтобы понять разнообразие Испании»

Сейчас есть время образ. Россияне обижены на украинцев, а украинцы — на русских за то, что они оказывали на протяжении истории. На последних есть обида и у других народов, поскольку Россия была империей, — сегодня их не воспринимают и не принимают. Думаю, что когда-нибудь настанет то время, когда Россия будет не такой огромной, как сейчас, а в меньшей страной с российским населением, и это никого не будет беспокоить.

Не думайте, что все это связано только с советским временем. Если заглянуть в письма Турґєнєва или других писателей, в частности тех, которые ездили за границу, то увидим, что все они говорили такое: российские купцы и россияне в целом не чувствовали себя там полноценными. В воспоминаниях Достоєвского это хорошо зафиксирован: он очень не любил Европу, потому что чувствовал в ней свою неповноправнисть. Белорусы, украинцы, россияне — мы все очень опоздали. Время играет здесь очень большую роль. Если первый университет в Италии появился в XI веке, то что тогда было у нас? Вот в чем дело.

Знаем ли мы наверняка, как будет через сотню лет? Думаю, наступит совершенно другой мир. Может, тогда для людей совсем не важно будет все то, о чем сейчас бурно дискутируют. Какой будет человек? С железным телом, такой, что живет по 200 лет? Кто знает, возможно, вопрос национальной принадлежности не будет иметь такого значения, как сейчас. Впервые побывав в Чернобыле, я поняла, что мир действительно может пойти по пути самоуничтожения. Нет значения, кто ты, русский, белорус или украинец, потому что прежде всего ты представитель определенного биологического вида, который может быть уничтожен. А как насчет равенства с другими биологическими видами? Это совсем другие вопросы, которые не сводятся к оскорблению.

Падение СССР 25 лет назад не оказалось финальной точкой существования того совершенно нечеловеческого цивилизационного проекта. Войны и конфликты, вызванные Россией за все эти годы, в частности в Грузии и Украине, гроздь серых зон на постсоветском пространстве, которые держат в напряжении Европу и мир, показывают, что советский проект и красная человек до сих пор живы и не уйдут без боя. Почему у свободы такая невероятно дорогая цена?

— Страшная цена свободы, которую мы все платим, есть такой, потому что сейчас мы выходим из мрака, видираємося оттуда, хотим переписать темные страницы истории. Сегодня решаем те проблемы, которые в Европе были актуальны в XIX веке. Культура в человеке не является слишком мощной. Она быстро вскрывается во время страшных испытаний. Выживание, борьба и культура — это разные вещи. Человек хочет жить, выжить и ради этого на многое способна.

Не думайте, что сейчас самое страшное время. Годы большевистской революции, гражданской войны, Голодомора были страшнее. Зло, к сожалению, живет среди людей и будет жить в дальнейшем. Будущее сегодня очень трудно прогнозировать, и его все боятся. Ничего нормального в этом нет. Раньше люди верили в светлое завтра или по крайней мере в лучшее за сегодня. Они были счастливее нас. Мы боимся своего будущего: а что как вдруг оно страшнее, чем настоящее?

Планируете ли в будущих книгах отойти от тематики войны и катастроф? О чем и как вам хотелось бы написать?

— Есть две темы, что сейчас мне интересны. Это смерть и любовь. Жанр останется неизменным: разговоры с людьми. Что я хочу этим показать? Еще не знаю. Собираю материал последние лет семь, но имею только базу, своеобразный беспорядок. Не знаю пока, что там должно быть главное. Написать о любви и смерти? А сколько уже всего написано… Ищу собственные угол зрения, точку отсчета. Главное в моей работе — это не вывалить кучу хаоса и ужаса, а найти свой взгляд. Пока что работаю над философией того, что должно появиться.

———————————

Светлана Алексиевич — русская писательница и публицистка белорусского происхождения. Имеет ряд международных литературных наград. Лауреат Нобелевской премии по литературе 2015 года. В 1967-м поступила на факультет журналистики Белорусского государственного университета. Автор книг «У войны не женское лицо» (1983), «Последние свидетели. Сто недетских рассказов» (1985), «Цинковые мальчики» (1989), «Зачарованные смертью» (1993), «Чернобыльская молитва: хроника будущего» (1999), «Чудный олень вечной охоты» (2006), «Время second-hand (конец красного человека)» (2013).


Глава британского МИД отложил поездку в Москву
Глава британского МИД отложил поездку в Москву
20:16 2017-03-27 8

Истребители НАТО отработают полеты над Эстонией
Истребители НАТО отработают полеты над Эстонией
10:16 2017-03-27 14

Иран ввел санкции против 15 фирм США
Иран ввел санкции против 15 фирм США
16:16 2017-03-26 13

В РФ удивлены и разочарованы новыми санкциями от США
14:17 2017-03-26 20

В Болгарии проходят досрочные парламентские выборы
12:16 2017-03-26 10

США ввели санкции против восьми компаний России
04:15 2017-03-26 16

США ввели новые санкции против российских компаний
23:16 2017-03-25 16

Джейк Джилленхол сыграет в фильме о борьбе с ИГИЛ
21:19 2017-03-25 13

Не менее 16 человек погибли в результате авиаудара по тюрьме в Сирии
13:18 2017-03-25 12

В США снимут фильм о войне американца с ИГИЛ
03:18 2017-03-25 13