Схематичность страха

16:55 2016-04-04 59 барнза все иза оно три

Рейтинг 2/5, всего 5 голосов

Россия, СССР и тоталитаризм для него стали плодородной почвой и надежной оградой. Россия держит в рамках своей культуры, тоталитаризм выпрямляет сюжетные ходы, СССР дает эстету повод поговорить об искусстве и властную вертикаль. Прекрасные предпосылки для структурированного афористического нарратива, которым, судя с последних трех книг, Джулиан Барнз может описать и наслоение нескольких переплетенных личных драм, как в «Ощущении конца», и смерть жены на фоне обобщений о полет, падение и катастрофу, как в «Уровнях жизни», и даже полна поворотов и неожиданностей целую жизнь композитора Дмитрия Шостаковича на каких то двухстах страницах – как в «Шуме времени» (Барнз Д. Шум времени. – Пер. с англ. Веры Кузнецовой. – К.: Темпора, 2016).

Сюжет повести прост. Есть три раздела и три ключевые точки. Первая – 1937 год, когда композитор Шостакович стоит с портфелем за дверью своей квартиры, где спят жена Нита и дочь Галя. Год назад о его оперу «Леди Макбет Мценского уезда» в газете «Правда» вышла разгромная статья «Сумбур вместо музыки», и теперь он вполне небезосновательно боится повторить судьбу других репрессированных. Боясь, Шостакович вспоминает ключевые этапы своей жизни до 1937 года от рождения (жизнь на даче, первые страхи, бегство из дома) через юность (первая любовь, максимализм, конфликты с матерью) и начало карьеры (тапер в кинотеатре, музыка к кинофильмам, первые симфонии, первые успехи). Вторая – 1949 год. Чистки прошли, его не задело, потому что следователя арестовали, немилость сменилась милостью, и теперь Шостакович возвращается из нью-йоркского Конгресса деятелей науки и культуры в защиту мира. Дорогой, сидя в самолете, композитор думает о своей позор. На конгрессе он зачитывал составленный и утвержденный «наверху» текст речи, где клеймил коллег за идеологические проступки, ругал друзей и клеветал единомышленников. Третья ключевая точка – 1960 год. Шостакович, сам того не желая, но подчиняясь из страха, вступает в Партию. Когда он объявлял, что никогда не будет членом партии, которая убивает.

Читайте также: Кобзарь кувырком, или Шевченко без мандата

Это, собственно, и все, что касается сюжета. Он прост, как все схематическое. Западные рецензенты, пишущие о «Шум времени», называют его романозованою биографией, полной трагизма, и указывают на большое количество «опорных» фактов, дат, фамилий и подробностей, которые оживлюють рассказ. Невозможно не согласиться ни с «романозованостю», ни с «боографочностю». Повесть о Шостаковиче основана на реальных событиях, все персонажи в ней исторические, а детали, если верить авторовой послесловии, проверенные за трудами Шостаковичевих биографов. С одной стороны. А с другой – в ней так много Барнза и типовых барнзовських ходов, что, если бы не музыкальная линия, можно было бы подставлять любое другое фамилия любого другого советского художника. Если о них писать, как Барнз написал о Шостаковиче, все они выйдут одинаковыми.

Историчность в Барнза особая. Кажется, нет другого автора, который бы так последовательно и так часто в своих романах продвигал мысль о том, что Истории не существует. Вместо большой универсальной Истории существует множество разных личных историй, которые можно присваивать, изменять, покупать, продвигать, продавать, забывать, запоминать, переписывать и дописывать. Поэтому любые претензии на универсальность и безальтернативность толкований – смешные. Об этом он пишет почти везде – даже вкладывает соответствующие размышления в голову герою. «И продолжите хоть немного дальше—и факты уже не факты, а только свидетельство, открытые для рознобожного толкование. Скажем, он учился в школе с детьми Кєрєнського и Троцкого: когда-то это был повод для гордости, потом для любопытства, теперь, возможно, для тихого стыда. Скажем, его дядя Максим Лаврєнтьєвич Кострокон, старый большевик, изгнанный в Сибирь за участие в революции 1905 года, был первый, кто поощрял революционные симпатии своего племянника. И старые большевики, которые когда-то были гордостью и благословением, теперь чаще становились проклятием», – думает Шостакович.

Если история субъективна и рознобожна, почему бы не написать обо всем красиво? Нужны факты из жизни композитора здесь подбирает сам Барнз – так, чтобы они удачно складывались в схемы с повторами. Три судьбоносные события происходят в три високосные годы. Три женщины в жизни Шостаковича дают ему три повода подумать о три разные вещи. Три разговора Художника с Властью три раза поворотно влияют на жизнь. Между этим всем – авторские размышления. Никто не живет так четко и слаженно, как герои Барнза. Эта четкость гипнотизирует. Она опирается на сквозные метафоры, сквозные пословица, обрамление и паралелозми биографий. Она вызывает постоянное дежа вю. Она делает романозовану биографию похожей на народную сказку. Она систематизирует и обобщает, и, дойдя до середины, читатель понимает, что Шум времени» мог бы быть и не о Шостаковиче, если структурно все завязано на троадах. Шостакович тогда тут вообще ни к чему. Его просто знают, он коммерчески выгоден протагонист и стержень для мыслей автора.

Второй уровень схематичности фольклор и Россия. Русская культура идет в довесок к объекту. Век прожить – не ниву перейти, – трижды настойчиво повторяет автор. «Россия – родина слонов». «Не волку говорить о страхе овцы». И даже «The thunderclap comes from the heavens, not from a pile of dung», – неправильно поняв народное «Не из тучи гром гремит, а из навозной кучи» и переложив его абсолютно противоположно. Барнз очень, иногда навязчиво афористичен. Он цитирует Ахматову, Чехова (тоже не совсем правильно: скажем, «Кроме романа, стихов и доносов, я все перепробовал» дает в Барнза «You should write everything except denunciations» («Надо писать все, кроме доносов») и Ильфа с Пєтровим, в последних, правда, меняя модальность цитаты так, что она перестает считываться. Пастернакове «полной гибели всерьез» превращается в «total death, seriously», афористичности не теряя, но тоже изменяясь довольно ощутимо. (Вообще украинскому переводчику Барнза приходится несладко: сначала надо отчитать за английскими переводами русских и советских слов оригиналы, затем найти возможные точные аналоги украинского советского быта или источники цитат, а уже потом – адекватно и точно дать их на украинском. Работа не из легких.) В названиях сигарет возникают странные Belomory and Kazbeky, а Жуковка, где стояла дача композитора, здесь называется Zhukhova.

Читайте также: ед’ярд Коплонґ, которого мы не читаем

Третий, самый высокий уровень схематичности в романе – схематичность чувств. Она, эта схематичность, получается из двух предыдущих, с клишированности, повторяемости, возерунчатосто и упорядоченности такого, казалось бы, на самом деле резко жизни иного официального композитора с чистым м’ятежним сердцем. Но Барнз доводит свое дело до конца. Он дает Шостаковичево пережить «классические» моральные дилеммы художника, сталкивающегося с Властью и должен служить ей, наступив на горло принципам и песням. «Если вы спасали себя, то могли спасти и тех, кто вас окружал, тех, кого вы любили. Так вы бы сделали все на свете, чтобы спасти тех, кого любили, вы делали все на свете, чтобы спасти себя. И поскольку выбора не было, не было и возможности избежать морального разложения», ‒ якобы думает Шостакович. Он не видит альтернатив и поэтому идет на компромиссы. Он ищет способ остаться чистым и сначала находит его в иронии – но потом оказывается, что а) ирония не всегда возможна («могла ирония защитить его музыку? Если музыка оставалась тайной языке, которая позволяла тайно проносить что-то мимо неправильные уши. Но музыка не могла существовать лишь как код: время что-то хотелось сказать прямо. Могла ирония защитить его детей? Десятилетнего Максима в школе обязали прилюдно оклеветать отца во время экзамена по музыке. Какая польза была Гале и Максому от иронии при таких обстоятельствах?»), б) иронию не всегда замечают (Глубоко в душе он надеялся, что никто не поверит—никто не сможет поверить, что он действительно соглашается с тем, что говорилось в письмах. И люди верили. […] Ирония тоже имела пределы. Скажем, нельзя быть ироничным палачом или ироничной жертвой. Нельзя иронично вступить в Партию. В Партию можно вступить только честно или цинично. Постороннему может быть безразлично, как вы туда поступали, потому что обе возможности могут показаться ему ничтожными»).

Все дилеммы героя становятся авторским шансом дать читателю еще несколько красивых выводов – действительно красиво написанных, метких и емких. Найчольноша дилемма оппозиционера-труса дает, по моему мнению, самый красивый: «Но быть трусом нелегко. Быть героем гораздо проще, чем быть трусом. Героем надо быть одно мгновение—когда вынимаешь пистолет, кидаешь бомбу, нажимаешь детонатор, причиняешь смерть тирану и самому себе. Быть трусом—начинать карьеру, которая длится всю жизнь. Отдыхать никогда. Надо предвидеть следующий случай, когда следует извиняться за себя, дрожать, пресмыкаться, заново знакомиться со вкусом хромовых сапог и собственной падшей, никчемной натуре. Трусость требует упорства, настойчивости, отказа меняться—это делает его похожим на мужество».

Такая советская действительность – сжатая до ста семидесяти страниц, конденсированная, обобщенная – напоминает о романе Барнза «Англия, Англия», где ради коммерческой привлекательности все достопримечательности Англии, включая королевой, дублируют и переносят на отдельный остров Ингленд, чтобы туристы могли быстро и эффективно постичь все величие и красоту артефактов империи. «Шум времени», собственно, стал таким Інглендом для тем искусства, тоталитаризма, относительности и страха в Советском Союзе. В западном мире осмысления травм и анализ травматических тоталитарных опытов с различных позиций – обычное дело, и «Шум времени» добавит к имеющимся образцов такого осмысления разве фирменную «барнзовость». Зато украинском итачево будет совсем не лишне посмотреть, как это делается вообще: как можно писать о людях искусства тоталитарной эпохи, не скатываясь в памфлеты, инвективы, фельетоны или грубости. Поэтому текст будет полезным для всех: западному миру –как заповедник, а нам – как анализ внутреннего мира художника и возможный образец. Потому мы до сих пор не умеем писать о страхах – даже схематично.

Источник: Литакцент

Источник: Литакцент


Террористы ИГИЛ взяли на себя ответственность за взрыв в Манчестере
Террористы ИГИЛ взяли на себя ответственность за взрыв в Манчестере
07:22 2017-05-24 4

В ИГИЛ рассказали, как устроили теракт на концерте в Манчестере
В ИГИЛ рассказали, как устроили теракт на концерте в Манчестере
20:17 2017-05-23 16

В ИГИЛ рассказали детали об организации теракта на стадионе Манчестера
В ИГИЛ рассказали детали об организации теракта на стадионе Манчестера
18:23 2017-05-23 18

«Исламское государство» взяло ответственность за теракт в Манчестере
16:19 2017-05-23 15

Офицер из Новосибирска погиб в Сирии
07:22 2017-05-23 20

Названы темы неожиданных майских переговоров Путина и Макрона
20:15 2017-05-22 9

В Сирии погиб еще один путинский «ихтамнет»
16:15 2017-05-22 25

Все сирийские повстанцы покинули город Хомс
08:17 2017-05-22 12

«Мумия»: финальный удлиненный трейлер выдал «козыри» фильма
22:20 2017-05-21 14

Вася Обломов высмеял российское телевидение в новом клипе
21:22 2017-05-21 30